Пополнение в библиотеке: Восстание индейцев Мы защищали город изо всех сил. Стрелы команчей сыпались на нас градом. Боевые дубинки команчей стучали по земляным желтым мостовым. Вдоль бульвара Марка Кларка насыпали шанцы, сделали живые изгороди, стянув кусты блестевшей на солнце проволокой. Никто ни черта не мог взять в толк. Я заговорил с Сильвией. "И это называется хорошая жизнь?" Стол был завален яблоками, книгами, долгоиграющими пластинками. Она подняла на меня глаза. "Нет".

Популярное и читаемое: Зеркало Лиды Саль А происходит все это в стране спящих пейзажей. Ее цвет чарует и ослепляет. Зеленый край. Страна зеленых деревьев. Зеленые долины, холмы, леса, вулканы, озера, зеленые под синим небом без единого пятнышка. Птицы, фрукты, цветы -- буйство красок на фоне сине-зеленого сонмища. Светоизвержение. как светопреставление. Слияние вод с небесами, неба с землею. Слияния. Переходы и переливы. До бесконечности, золотимой солнцем. Но разорвем, разорвем это полотнище огненно-ярких красок и попробуем на ощупь почувствовать нежность мягкого камня, который режут для сотворения башен и городов, богов и чудовищ; почувствовать твердость обсидиана (), который сплавлен из самых черных ночей и зеленее самой зеленой яшмы. Потом прикоснемся к плодам. Пальцы корабликами скользят по округлости помарросы ( Плоя дерева семейства миртовых, обладающий ароматом розы. ) с сумасшедшим запахом, льющей мед. Преображается пейзаж, преображается свет, преображается мир камня от соседства тропических фруктов, обращающих реальное, видимое, осязаемое в сплошной аромат и вкус. И -- новые дивные ощущения. Трудно их передать. Они слишком интимны, расплывчаты. Вода -- это зеркало. Или, разрушив древние мифы, кто-то поет их, как песнь. Разрушил, едва коснувшись. Месть мифов. Песнь в мире образов, не поддающихся никакому сравнению. Они уподоблены только самим себе. Гватемала подобна только самой себе. Непостижимая стертость границ между жизнью и смертью. Молчание вечных загадок. Не надо читать иероглифы. Следует читать звезды. Синий ураган еще не вернулся из глубины столетий. Он возвратится, тогда мы познаем века и стили, послания и мифы. А пока упивайтесь, давайте упьемся этой красочной Гватемалой, зеленой вселенной зелени, раненной первым камнем, упавшим со звезд.

Базен Эрве. Встань и иди

Не могла же я ответить ему напрямик, что этой целью в некотором роде является он сам. Излишняя поспешность ни к чему хорошему не приведет. Не располагая достаточным временеми считая, чтолучше ужсойти за надоеду,нежели за сумасбродку,ярассказала ему вкратце о Нуйи, Клоде, взаимной помощи, об ОВП: Паскаля, казалось, это позабавило. И, быть может, успокоило. А также несколько разочаровало.

- Посмотрим, - уклончиво сказал он. - Мы вернемся к этому разговору. Я сталкиваюсь со множеством людей.

И очень любезно - слишком любезно, не дав мне опомниться, он проводил меня до самой улицы.

На следующее воскресенье, оставив в виде исключения ребенка на Матильду, - чего я очень не любила делать, - я отправилась прямо в церковь, чтобы застать своего пастора врасплох среди его паствы; меня сопровождала Катрин - ей было любопытно присутствовать на протестантском богослужении. Из щепетильности или, если угодно, из вежливости я постаралась прийти до начала службы, но похоже, что зря - половина верующих явилась с опозданием, намного позже нас.

- Они приносят с собой в церковь Евангелие! - шептала Катрин.

Невозможно заставить ее молчать, помешать шептать всякие пустяковые замечания, прикрывая рот ладонью.

- Скажите пожалуйста! У них это так же, как у нас. Как у нас! Ко мне это отношение не имело; во всяком случае, клятвы моих крестных отца и матери ни к чему меня не обязывали. А что общего с этой церковью было у Кати - католички образца <четыре раза в жизни> (крестины, причащение, бракосочетание, отпевание), твердо решившей использовать пышное великолепие своей церкви для того, чтобы покрасоваться? Кончилось тем, что я с раздражением сказала:

- Да помолчите же вы, право!

Я слушала Паскаля и диву давалась. После псалма, читая главу двадцатую Исхода, то есть полный текст десяти заповедей, Беллорже обрел тот голос, каким отвечал мне по телефону, - фальцет чтеца в трапезной. Он говорил этим голосом до самой проповеди. Голос служителя протестантской церкви удивительным образом чередовался у него с другим, голосом Паскаля Беллорже. Стоило ли желать, чтобы он говорил всегда одним и тем же?.. Уже хорошо усвоив искусство проповеди, он использовал все возможности своего голоса, не упуская ни одной модуляции или ударения, преуспевая в быстрых подъемах: <О братья мои!..> Но вот он неожиданно запутался в комментариях, в увязке. Слабый оскал зубов на какую-то долю секунды приоткрыл его острый, как булавка, клык - время, достаточное для того, чтобы наскоро пришить прописную истину к конкретному случаю.

Широко взмахнув рукой, как мухобойкой, - от этого жеста мне стало не по себе, - он благословил прихожан и, снова превратившись в партикулярное лицо, замешался в медленно расходившейся толпе. Мягко ступая и бросая быстрые внимательные взгляды поверх очков, он переходил от группы к группе. Он пожимал руки с апатичной серьезностью. Я ждала его у входа в церковь. Когда он подошел, я увидела, как его улыбка встала между ним и мной, словно барьер.

- Вы хотели видеть меня за исполнением моих обязанностей? Ну и что, было не слишком плохо?

Одобрения, которого он выпрашивал, не последовало.

- А я все-таки предпочитаю Собор Парижской богоматери! - брякнула Катрин, которая, надув губки, осматривала голые стены церкви.

- Великолепие внутреннего убранства храмов заслоняет от нас великолепие бога! - сухо ответил Паскаль. - Вы меня извините, я должен принять по меньшей мере пятнадцать человек.

Он сделал шаг и обернулся ко мне.

- По поводу Нуйи: Его и в самом деле можно рекомендовать? Это вопрос деликатный. Что касается вашего маленького больного, мне сообщили, что существуют специальные учреждения:

Я возвращалась домой разъяренная и трясла руку Катрин.

- Это вопрос деликатный! Подумаешь! Он боится. Боится себя скомпрометировать. И что он посоветовал сделать с Клодом! Если бы мы считали, что его надо поместить в приют для парализованных детей, он был бы уже там. Паскаль меня избегает, это ясно.

- Он хорошо одевается, - безучастно ответила Катрин.- Толькоему следовалобы носить роговые очки.

В следующий вторник я опять появилась на улице Пиренеев в обществе мадемуазель Кальен, которой надо было съездить на площадь Вольтера. Выходить одной мне становилось все труднее. Я уже дважды хлопалась, и чего мне только стоило подняться без посторонней помощи! На этот раз Паскаль, которого я нарочно не предупредила, чтобы не дать ему подготовить какую-нибудь отговорку, отсутствовал: он только что уехал в церковь Трините <Трините - крупнейшая протестантская церковь в Париже.> на улице Клиши.

Упорство - мой худший недостаток. Через неделю я опять отправилась к нему, уже одна, предварительно послав письмо по пневматической почте. Это был героический подвиг. Шел снег. Щадя кошелек Матильды, я отказалась от такси и спустилась у ворот Шарантон в метро. Слабость помешала мне вовремя приехать на станцию Домениль, и я проехала пересадку. Чтобы экономией расходовать свои силы, я решила ехать по кольцу - это значительно удлинило мой путь, но зато позволило пересаживаться только раз. И все-таки я здорово трахнулась на лестнице и смогла подняться только с помощью сержантика колониальной пехоты. Когда я добралась до улицы Пиренеев, одна из моих деревянных свай поскользнулась на снегу. Новое падение, при котором я слегка рассекла себе бровь о край тротуара. С десяток прохожих подняли меня и отвели в ближайшую аптеку. Какая удача! Я тотчас воспользовалась ею, чтобы позвонить Беллорже. Тот прибежал и отвел меня к себе, увенчанную повязкой Вельпо и очень довольную тем, что несчастный случай предоставил мне наконец идеальную возможность начать разговор.

x x x

Приемная была безлюдна. Безлюдна, как и гостиная с плетеной мебелью. Паскаль усадил меня в кресло - пожалуй, чересчур заботливо, потом сел за свой письменный стол. Как и Нуйи, он принялся играть ножом для разрезания бумаги. Только его нож с медной ручкой был почтенным военным сувениром, и сам он держался по-иному. Не наступательно и не оборонительно. Нейтрально. Это был новый Паскаль. Его лицо уже не казалось невозмутимым и не пряталось за очками. Правда, оно было слишком уж улыбающимся, слишком уж сдобренным благосклонностью, но внимательным, даже настороженным за стеклами своих иллюминаторов.

- Вы ужасно неблагоразумны, Констанция. Что же вы хотите сказать мне столь важное и столь неотложное?

Поскольку Беллорже назвал меня по имени, я могла ответить ему тем же:

- Разве все люди, приходящие повидать вас, Паскаль, хотят сказать вам что-либо важное? По-моему, это скорее ваша обязанность, пастор, заставить их думать о важном.

Лицо Паскаля выразило удивление.

- Вы правы, - ответил он. - Однако смею думать, вы пришли сюда не для того, чтобы послушать священника.

- Смотря по тому, что он скажет. Есть разные очаги, но огонь был и есть один. Для меня, Паскаль, важен огонь. Я люблю, чтобы он был ярким и:

- И вы любите притчи! - пустил стрелу Паскаль. Очко в его пользу. Я одернула себя: <Попроще, девочка! Вычурные фразы - это годится для Катрин; а он и сам в них мастак! Недаром в песне поется:

Встретил пекарь пекаря.

Говорить-то некогда.

Постояли, поболтали

Про погоду, про куму,

А про булки - ни гугу.

Ни священника, ни депутата наставлять не приходится - они сами наставляют своих верующих и избирателей. Поговорим немного о погоде>.

Ну что ж! Холодное время года предоставляло богатые возможности для болтовни. Накануне бюро погоды не ошиблось, предсказав, что выпадет снег. <Для половины верующих он явится предлогом не пойти в церковь>, - ответил мне Паскаль. Мы приближались к главному предмету. И я подумала: <Что за жалкий служака тот, кто подходит к своей работе только со стороны второстепенных деталей>. Однако, воспользовавшись таким поворотом разговора, я забросала Паскаля несущественными вопросами. <Собьемего с толку.А заодно пополним нашу картотеку>. Из ответов постепенно выяснилось,чтовойнаочень ему помешала. Во время оккупации ему пришлось жить в Монпелье, где он в течение четырех лет изучал теологию на протестантском факультете, который закончил в 1946 году. Сначала он стажировался у пастора в Шаранте, а на следующий год был рукоположен в сан. По семейным обстоятельствам и личным мотивам он пожелал возвратиться в Париж, недавно был избран приходом Шаронн, священником которого теперь состоит, и национальный церковный совет соблаговолил этот выбор утвердить.

- А теперь вы женитесь, Паскаль?

Похоже, что этот вопрос поставил его в затруднительное положение. Он снял очки и, прежде чем ответить, протер стекла.

- Несомненно: В конце концов это естественный порядок вещей. Видите ли, Констанция, брак для нас - довольно трудный вопрос. Мы зарабатываем: нам назначают жалованье: несколько ниже прожиточного минимума. Нашим женам приходится трудиться, как служанкам, и в то же время занимать определенное положение в обществе. Нельзя сказать, чтобы желающих было очень много. Чаще всего это дочери священников:

Паскаль излагал эти простые истины ровным голосом, который не должен был бы меня раздражать и тем не менее вызывал во мне враждебное чувство. У меня сорвался с языка новый неделикатный вопрос:

- В конце концов, Паскаль, к чему же вы стремитесь?

Паскаль засмеялся снисходительным блеющим смешком.

- Мое будущее? Но, Констанция, у пастора его нет. В протестантской церкви нет епископов. Что мы есть, тем мы и останемся.

Ирония (ирония дружелюбная), которая только что приподнимала уголки его рта, уступила место беспокойству.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42

Добавьте ваш комментарий:

Ваше имя:
Адрес сайта:	http://
Ваше сообщение:
Введите сегодняшнее число, 2 цифры (защита от спама):